—–
🗝 «Я всегда иду домой, я всегда иду в отцовский дом»
Горожане сердятся сильнее
Индекс постреволюционных ожиданий пробил значение в 50 пунктов. Пробил вниз, впервые за два года. Значение пороговое, система выходит из состояния равновесия. Раньше вектор действий революционной власти и общества были коллинеарны, затем они удалялись друг от друга все дальше и дальше. Если раньше постреволюционные ожидания общества были подмогой для власти, теперь уже это обуза, далее будет препятствие, затем барьер и в конце глухая стена.
Раньше власть опиралась на общество, теперь эта опора начала наклоняться в обратную сторону. Власть так и не научилась реагировать на социальные запросы. В такой ситуации возможной реакцией уже может быть только инструментарий прошлого режима, в том числе насилие, предвестник анархии.
На этом пути ей помогают и старорежимники и большинство чиновников и депутатов.
Индекс идет вниз. Этому способствуют новые и старые риски, и нестабильная политическая обстановка, и социальная несправедливость, и отсутствие обратной связи, а экологический беспредел и тотальное отсутствие городского управления в Ереване завершают дело. Но локомотив – ожидание реформ и люстрации.
——
Жил был человек, вырос в большом доме с садом. В один день он унаследует большой дом, построенный его предками, землю и сад, имущество, а также фамильные ценности и главное, фамилию. И тут он, вступив во владение, начинает вести “ответственное” хозяйство. У него был выбор работать, учиться чему-то новому, на досуге возделывать фруктовый сад, сажать деревья, отремонтировать крышу, преумножать состояние, и материальное и духовное.
Но идиллия нарушена. Призрак быстрого и легкого дохода затуманивает мысли. И от искусителей нет отбоя. Можно продать антиквариат, это же хлам, старье, фарфор, серебро. По цене лома, а за комод из ореха вообще надо приплатить, чтобы забрали. На замену новый айфон и многофункциональный шкаф из турецкого ламината.
Обесценивается история жизни человека, воплощенная в предметах: пресс-папье, заводных часах, особняке и детских качелях. Книги тоже уйдут, благо есть заботливые закупщики по 30драм/кило. И довоенные памфлеты с тисненными обложками и современные альбомы уже из мелованной бумаги. На замену планшет, удобно и красиво. Ведь так?
Напольные часы тоже не нужны, и чего это он все время просил деда позволить ему заводить их, засыпал под их стук и чувствовал мистику боя два раза в день.
Он уже зажигает факел, не дающий света.
Далее продается по частям земельный участок. Фруктовый сад, бережно хранимый тремя поколениями — обитель непреходящей красоты оказался разорительной обузой в современном меняющемся мире. Фрукты легче же купить. Разбитый прадедом сад тут же вырубается новым собственником. Что там будет, бордель или казино, уже не увидеть за пятиметровым забором. На вырученное покупается иномарка, на которой не стыдно проехаться по городу.
Зараза сиюминутного дохода постепенно берет свое. Советчики тут как тут, теперь уже собственный дом содержать трудно. На горизонте замаячила бетонная новостройка, метраж, балкон, кондиционер, лифт. Через год и этот этап пройден. Дом продан, появилась квартира, есть крыша над головой, но нет очага. В новой обители уже не чувствуется дух времени и уж точно не посещают тени забытых предков.
Пласты глубинного смысла уже стерты. Он уже на перепутье. Он тяжело вспоминает, что таких перекрестков было немало. Он, осознал, что всегда видел правильный путь, но выбирал легкий вместо него.
К нему начало приходить понимание, что всякое, представляющее собой ценность, требует усилий. Усилий сказать «нет», усилий избежать насилия удобств, старомодно встать на сторону своего рода и своей истории. Усилий не спешить.
Ерзая в салоне иномарки, он уже знал, что скорость — враг почти всего, что действительно имеет значение в жизни.
Стоя в подъезде бетонной высотки, он безуспешно старался чувствовать неухоженный сад и опавшие листья под ногами, которые было трудно убирать.
Что теперь трогает его душу? Что может согреть его?
—–
Это притча? Нет, предсказание.
Если у нас меритократия, то есть власть наиболее достойных, то и решения должны быть достойными, а именно, умными, продуманными, просчитанными, перспективными, и долгосрочными. У нас же единственным доходным делом у нас получается варварское разграбление недр, или же продажа таких активов, как земля или недвижимость советского производства. Для таких решений не нужно ни ума, ни достоинства. Только тщеславие, приправленное алчностью.
Лицензии рудникам, за сиюминутные копеечные платежи, которые ничего не решают для благосостояния страны. В результате отравленная на десятилетия Родина. Разрешения на варварскую застройку. Только жилые здания и магазины, Быстро построить и продать. Роль государства здесь минимальна, дать любое разрешение, где заплатят больше. Разрушить старые кварталы? Без проблем. Выселить жителей? Не вопрос. Сделать жизнь непокорных невыносимой? Легко. Дальше власть умывает руки, отдав территорию на разграбление. Дороги, школы, парки, коммуникации в новом квартале? Нет, не слышали. Попутно несогласных надо объявить ретроградами, а старые дома – сараями. В результате – отравленный Ереван.
Чтобы продать имущество, лежащее на заднем дворе, много ума не надо. Чтобы продать землю – тоже. Ни одно из правительств не способно было создать что-либо, только продавать.
Для этого большого ума не надо, достаточно с умными лицами, в костюмах и при галстуках восседать в высокопоставленных креслах и трезвонить о экономическом росте.
Депутаты и министры, которые голосуют за решения. Решения тайные и циничные, повинуясь указаниям сверху. Парламент стал самым бесполезным органом со времен независимости. Депутаты уже мечутся между страхом и цинизмом. Парадоксальное сочетание словоблудия и обета молчания. Теперь избежали открытых вопросов к спорному кандидату в судьи КС, “обсудим на закрытом и вам скажем.”
Для себя еще в 2018 году определил три красных флажка, при заступе за которые я потеряю революцию. Не лидеров, но само понятие, сам смысл, крах надежд. У каждого точно есть свои, персональные, флажки. Два из моих флажков уже сбиты.
——-
Нарисуйте мне дом, да такой, чтобы жил,
Да такой, где бы жить не мешали,
Где, устав от боёв, снова силы копил,
И в котором никто и в котором никто
Никогда бы меня не ужалил.
